В детстве у меня была кошка. Ну как у меня… У нас. Она еще котенком приблудилась к отцу на лестничной площадке, когда он привычно вышел покурить. Кошка оказалась такая ласковая, что у отца просто не было шансов. Назвали мы ее Маруся, и она прожила с нами целых восемнадцать лет. Сколько я с ней поначалу играла – вы даже не представляете! Она даже от меня иногда пряталась.
Поскольку квартира наша располагалась на первом этаже, весной Маруся всё время норовила выпрыгнуть в форточку и отправиться в загул. Отец набил на все форточки сетку, но и это не помогло…
Беременную Марусю я не помню, но помню, как мама постелила ей тряпочку в туалете, чтобы она родила там котят. И четверо из пяти выжили. Мертвого мы закопали, как водится, в картонной коробке под каким-то дворовым деревом, а остальных стали выращивать. Ну и возни с ними было! Кормить, гладить, убирать, раздавать. Я, конечно, в основном с ними играла. Трое котят оказались просто полосатыми, а одна кошечка – дымчатой. Ее я полюбила больше всех и назвала Дейзи в честь книжного алмаза «Звезда Родезии». Не спрашивайте! До сих пор помню, как котята будили меня утром, кусали за пятки и мурлыкали. Это было уморительно и утомительно одновременно.
Помню, как мы везли Дейзи в плацкарте на боковой полке к моей липецкой тете, чтобы там пристроить в хороший деревенский дом. Мне было лет десять, и это была очень важная миссия! Я воображала, что сопровождаю принцессу в дальнее путешествие, где она будет счастлива.
А еще помню, как вынесла однажды Дейзи погулять во двор и с ужасом осознала, что она способна забраться на дерево гораздо выше меня. И что вообще она такой уже зверь, что во мне, по сути, не нуждается. Это было ошарашивающее открытие. Дети вырастают!
Пока мы возили котят по городам и селам, Маруся снова сбежала. И на этот раз весьма неудачно. Обратно она приползла лишь через полгода – с выломанным клыком и щелью в нёбе. Полгода! Грязная и измученная. Уж не знаю, в какую переделку она попала, но пару жизней она там оставила. А может, и все восемь. Выломанный клык торчал из пасти, придавая кошке совершенно бандитский вид. Я даже ее немного побаивалась.
И вот, в один прекрасный день отец отнес Марусю к ветеринару, чтобы удалить этот ужасный клык, а принес еще и кастрированной. Помню, как обнаружила кошку лежащей на ковре с выбритым пустым животом. Было это, конечно, с маминого согласия или даже просьбы, но я была просто ошарашена. Помню ощущение невосполнимой потери и ярости. Кастрировать МОЮ кошку! Лишить меня возможности снова радоваться котятам! Не предупредить, не посоветоваться! Как так можно!
Помню, как дулась на отца неделю! Ходила и молчала. Думала, что он сам должен догадаться, какое зверство совершил. Но он просто жил дальше. Кажется, мы об этом тогда так и не поговорили...
Маруся, кстати, с тех пор перестала лазать в форточку и прожила у нас долго и счастливо до моих двадцати четырех нет. Только характер у нее испортился. Ласковости той не осталось совсем. Похоронили мы ее с мамой под тем же деревом, что и котенка.
***
Много лет спустя, когда мы с отцом гуляли по парку, он вдруг начал рассказывать, что их с женой любимая кошка Нифа, которой было к тому моменту почти двадцать лет, перестала есть и пить. Доктора сказали, что всё, что можно сделать, – это ежедневно ставить кошке капельницы и молиться, что она протянет еще немного. Никто в семье не мог принять сложного решения. И тогда отцу, в его семьдесят пять лет, пришлось взять свою любимую кошку, положить в спортивную сумку и отнести на усыпление. Рассказывал он это, сидя в парке на лавочке. Так буднично. Так спокойно. И даже не плакал. А я плакала. И про Марусю, и про Нифу, и про отца, и про себя плакала.
И еще у меня впервые родилось к отцу сочувствие. К тому, что ему приходится принимать и осуществлять в семье такие решения, которые не способен принять никто другой. Никто другой не готов взять грех на душу. Все жалостливы и слабонервны. Все хотят быть только хорошими. Я хочу играть с котятами. А отец может быть разным.
Я тогда плакала о той роли, которую часто приходится играть мужчинам в семье. Роли, за которую им никто не будет благодарен. Даже наоборот. А дети точно не поймут, пока не вырастут. Если вырастут. Тогда, наверное, тоже будут плакать.