Я несу по лестнице плачущего котенка, параллельно снимая его на видео. Не потому, что я блогер, а чтобы отослать ветеринару, который сразу спрашивает про эвтаназию. Если бы у меня не было ребенка, я бы рассмотрела такой вариант. Ночью я перечисляю в клинику непомерную сумму на операцию, которую мне полностью возвращают уже утром…
Мы гуляем до мокрых ног по дремучему январскому лесу. По дороге в город я прямо на пассажирском быстро собираю книгу, которую увижу только в октябре. Оказывается, что у меня всё уже готово: и тексты, и дизайн, и предложение от издательства. Название мы придумываем вместе.
Я читаю результаты МРТ отца и понимаю, что счет идет на месяцы. Долго плачу в объятиях, и к планам на год, кроме книги, добавляется прощание.
Я переживаю затопление нежностью. Не могу ни дышать, ни спать, ни работать. Тогда в мою жизнь возвращаются стихи.
Я испытываю восторг от легкого прикосновения к спине. Эффект длится пару дней.
Я везу дочь в Париж, чтобы показать ей вожделенную Эйфелеву башню. В реальности подъем туда становится жутким ветреным приключением, и мы, не дождавшись лифта, долго спускаемся по лестнице, дрожим и смеемся.
Мне присылают музыку, которая так переполняет меня, что я начинаю танцевать прямо в музее. Сотрудники, наблюдая меня по камерам, дают этому быть и только через час приходят увещевать.
Мы с подругой идем на выставку Дэвида Хокни. Я испытываю восхищение и зависть одновременно. Вожделею и размах, и глубину, и простоту. Выйдя на улицу, мы танцуем прямо у дверей выставочного центра. Еле остановившись, решаем, что всегда теперь будем делать так.
Мы сидим в банном чане до рассвета. Я постоянно прячу под воду свой рот, который предательски расплывется в выдающей меня с головой улыбке.
Во время прогулки по окрестностям я нахожу месячного котенка, который упорно пытается взобраться вверх по бетонной стене. Никогда не видела, чтобы кто-то жрал паштет с таким остервенением. Назвали Энея.
Я лежу на качелях у себя в саду и рыдаю. То ли от гормонов, то ли от разговора, то ли оттого, что в важнейший момент никого не было рядом. Но мне есть кому это предъявить.
Я получаю в подарок платье, которое мне поначалу совсем не нравится. А потом очень нравится.
Я встречаю на фестивале гимнастический обруч, подвешенный между деревьев. Неожиданно я провожу в нем пару часов, вспоминая, как зависала на кольцах, подвешенных отцом на потолок нашей коммунальной квартиры для меня сорок три года назад.
Меня зовут на день рождения, полный незнакомых творческих личностей. Впервые за много лет я оказалась в большой группе людей, которые не являются моими студентами.
Я иду по кромке воды, болтая по телефону. Вдруг у меня сильно прихватывает левую половину грудной клетки. Не желая выдавать свой ужас, я говорю как ни в чем не бывало, а сама разворачиваюсь и отправляюсь к коллегам. У них есть чем мне помочь.
Мы танцуем на песке с красной шерстяной ниткой, которая разматывается и запутывается в процессе движения. А потом мне весь день почему-то очень хорошо. Будто я получила назад кусочек души.
Я весь день не могу сказать что-то важное. Но потом обнимаю и говорю-говорю-говорю. Но объятия заканчиваются, и я опять ничего не успела.
Я иду репетировать перформанс и по дороге узнаю, что два часа назад умер мой отец. Когда моя подруга спрашивает, что мы будем делать дальше, я отвечаю, что будем репетировать. Show must go on.
В одной руке у меня нож, которым я режу огромный торт для сотни счастливых детей в лагере. А в другой руке – телефон, по которому я только что обсуждала покупку места на кладбище.
Я стою у гроба и ржу в голос. Все ржут. Такие смешные байки рассказывают многочисленные собравшиеся. В этот момент мама меня как раз и фотографирует.
Я целую неделю принимаю экзамены у студентов и вдруг понимаю, что семь дней уже никому на свете не завидую.
Я крепко обхватываю руками водителя водного мотоцикла и очень боюсь, что на скорости с меня слетят очки, но притормозить не прошу. Мимо нас пролетает подросток с криками восторга и тоже не тормозит.
Я делаю селфи-фотосессию и понимаю, что это самые лучшие фото за всю мою жизнь. Ну как так-то, а?
Я заболеваю грустью и простудой еще в августе и болею до середины октября. С температурой 39 еду к врачу темной ночью. Долго рассказываю ему свою историю и выгляжу, наверное, как полоумная.
Я читаю новое сообщение и понимаю, что надо побыстрее ответить, потому что скоро у меня начнут дрожать руки. Я в последний раз обнимаю и говорю «до свидания», хотя внутри звучит «прощайте».
Я читаю, слушаю, вспоминаю, говорю и вижу во сне слова, которые ранят меня в самое сердце. И ничего не могу противопоставить, кроме слов.
Я встаю утром и понимаю, что целый месяц ношу одну и ту же одежду. Такое уже бывало.
Я раскладываю свеженапечатанную книгу на ступенях лестницы, чтобы, проходя мимо, думать о ее продвижении.
Я стою на концерте в честь моего сорокапятилетнего юбилея. На песне про любимые глаза многие плачут. И я, и мама, и мои друзья, у которых уже нет мамы, и те, у которых мама есть. И те, кто никогда не плачет.
Я веду группу в бассейне. Мы танцуем в воде, и я неожиданно снова нахожу питательные объятия.
Я провожу утро в загородном доме моего друга. Мы неспешно пьем кофе, а потом воду, а потом чай... Мне надо идти работать, но я всё еще сижу. И это очень хорошо.
После домашних съемок я почему-то ложусь спать прямо у новогодней елки. И мне впервые за долгое время спокойно.
Я прохожу мимо фотографии на стене и понимаю, что очень соскучилась.